Современная теология, христианская вера и общество

Предыдущая15161718192021222324252627282930Следующая

Теологические интерпретации, как правило, не обсуждаются как частное дело, если они исходят от влиятельных представителей этой дисциплины. Католические теологи, как известно, состоят на церковной должности, они могут подчиняться строгой иерархии, и их повиновение есть, в известной мере, экзистенциальная (житейская) обязанность, при этом можно довольствоваться нефилософским смыслом «экзистенциальная», чтобы быть справедливым к их трудному положению. Но и протестантские теологи также не могут, даже если они являются университетскими преподавателями, полностью быть свободными от церковных рассуждений. В любом случае они должны считаться с влиянием их доктрин на социальную сферу церкви. Как известно, теология Бультмана, в силу ее огромного влияния на подготовку теологов в Германии, сразу же была воспринята в штыки, что создало некоторые трудности для последователей Бультмана. Это стало уже свыше десяти лет тому назад причиной обращения евангелическо-теологического факультета Тюбингенского университета к местному церковному собору с меморандумом об этом теологическом течении, в котором открыто говорилось о намерении усмирить органы церковного управления [46].

Данный меморандум являет собой интересный документ того, как теологи иногда понимают гарантированную в демократических государствах свободу научного исследования и учения. Он раскрывает некоторые институциональные аспекты практикуемой методологии, проясняющие особое положение теологии в университетах. Между прочим, речь идет в нем именно о том, что данный факультет [47] «не намерен превращать себя или церковь в зал заседаний, где могут высказываться всевозможные мнения о неограниченной свободе слова» [48]. Упоминается о том, что указанный факультет следует «закону морали и послушания», установленного

46 Об этом см.: Fur oder Wider die Theologie Bultmans. Denkschrift der Ev. Theol. Fakultat der Universitat Tubingen, dem wurttembergischen Landeskirchentag uberreicht am 11.3.1952, 3. Aufl. Tubingen 19S2.

47 To есть евангелическо-теологический факультет Тюбингенского университета.

48 А-а-О., S. 16.

местным церковным собором, и дает по этому факту свое заключение, что данный случай попадает под этот закон. Далее, «в соответствие с этой позицией», в нем говорится, что «существуют границы, которыми должно определяться устанавливаемое для теологии место, если она хочет быть приемлемой для церкви, и что направление этих границ определяется Писанием и вероучением». Потому, согласно позиции факультета, может наступить момент, «когда церковь должна констатировать, что теология в своем развитии вышла за эти границы». Факультет будет вполне готов к сотрудничеству в рамках мер, которые церкви следует в таком случае принять по долгу службы.



Затем меморандум обращается к теологии Бультмана с целью проверить, насколько ее предпосылки соответствуют таким мерам. При этом он пытается уверовать марбургских теологов в том, что ее вольность по отношению к Новому Завету «следует не из фривольной надменности, а из достоверности веры, придающей силу Евангелию утверждать свою истину вопреки всякой критике» [49]. В связи с анализом, указывающим на определенные односторонности и опасности теологии Бультмана и на возможности различных толкований, к тому же используемым против рационализма и либерализма и высказывающимся за демифологизацию, которую миф не исключает, а лишь интерпретирует, — причем факультет обещает церкви всеми своими силами содействовать ей «направлять развитие в описанном напоследок направлении», — в меморандуме далее говорится о «центральной задаче евангелической теологии оберегать неразрывную внутреннюю связь Откровения, Писания и веры» [50]. В заключение высказывается мысль о возможном «отрицании Бультманом воскресения Иисуса Христа», и в связи с этим факультет заявляет о своем обязательстве, которое по тексту и по своему смыслу столь же несовместимо с идеей свободы исследования и учения, как и прочие процитированные выше пассажи данного меморандума [51]. Встают вопросы о влиянии пасторов на церковь, приходы и воспитание подрастающего поколения, и, в конце концов, Бультман подтверждает, что «исходный и конечный пункты его теологии не выходят за границы, устанавливаемые Писанием и вероучением», так что церковное осуждение неуместно. В таком случае требование позволить его теологии и впредь оказывать воздействие на факультеты явно мотивируется не «абстрактным принципом свободы науки как таковой», а «знанием того», что «церковь нуждается в теологии, действующей в ней с независимой ответственностью» [52].

49 А.а.О., S. 18.

50 А. а. О., S. 29 ft

51 А. а. О., S. 33 ff. Против нее выдвигается, например, очень серьезное возражение, «что скромный, верующий Христос не знает, по словам Бультмана, то, во что он верит», а. а. О., S. 37. Что уж говорить об исследовании жизни Иисуса и вытекающих из него выводах?

52 А. а. О., S. 42. Какой удобный случай привлечь либерального читателя, если он принимает это к сведению.

Правомерно спросить, что сказал бы такой факультет, если однажды теолог «со всей присущей ему фривольной надменностью» решился бы воспользоваться своим «абстрактным» правом свободы мысли таким образом, что он перешагнул бы за признаваемые им границы, когда, например, воскресение однозначно не «интерпретировалось» бы на неясном языке, а просто отвергалось бы, так что этот теолог уже не обладал бы никакой свободой действия для толкования [53]. Кому-то кажется, что данный факультет вообще не беспокоит бультманов вопрос, а именно: упомянутая свобода исследования и мысли. Вместо этого он усиленно занимается угрожающими церкви и простой вере ее прихожан опасностями, которые могли бы повлечь за собой свободное высказывание мнений об определенном учении со стороны членов теологических факультетов. Как представляется, в любом случае указанный документ свидетельствует о том, что в государствах с гарантированной свободой мысли и исследования теологические факультеты также официально готовы добровольно отказаться при известных обстоятельствах от этой свободы и в таком случае даже содействовать управлению соответствующим образом своими гражданами, если они пользуются данной свободой, то есть теологические факультеты вносят свой вклад в хотя и умеренный, но инквизиторский процесс.

Свобода исследования и мысли принадлежит к правовым аспектам критического метода, который принимался во внимание в исследованиях по критике идеологии. Из проанализированного выше случая видно, что институциональная автономия науки, которая может в определенной степени обеспечить возможность поиска объективной истины, не гарантируется, безусловно, полностью такими правовыми нормами, поскольку существуют обязательства описанного выше типа [54]. В связи с существованием теологических кафедр и факультетов в университетах, для которых в целом имеет значение так называемый принцип свободы, совершенно справедливо обращалось внимание на то, что, например, ангажемент заведующих философскими кафедрами определяется некоторой проблемой, а не ее специальными решениями [55], и что, собственно, не осознается, почему нечто иное должно цениться теологами, если инд-октринация молодого поколения пасторов, связанных догматическими решениями проблем, хотя и может находиться в сфере интересов церкви, но не в интересах государства, которое узаконивает свободу мысли в своей конституции. Если принцип свободы должен строго проводиться

53 Впрочем, такого рода рассуждения сегодня уже в ходу.

54 В данном случае это относится к обязательству, которое, в отличие от других, — например, характерных для католической, коммунистической или фашистской среды, — является относительно нестрогим. Отсюда видно, как бы развивался «ангажированный» университет, как он вновь рекламируется нам сегодня людьми, пренебрегающими в целом ангажементом, который имеет место в либеральной идее поиска объективной истины и независимого мышления.

55 Об этом см.: White Morton G. Religious Commitment and Higher Education в его упомянутой выше книге: Religion, Politics, and the Higher Learning, S. 98 ff.

для существования общего университета, — и демократическое правовое государство не имеет никаких оснований для поощрения приверженцев определенных мнений в своих университетах, — тогда, например, должна быть возможность приглашать на теологические кафедры и агностиков, и атеистов [56]. Совершенно ясно, что они предлагали бы иные, чем их христианские коллеги, решения теологических проблем. Но факультет, на котором такие кафедры считаются нормальным явлением, был бы, пожалуй, избавлен от необходимости создавать документы проанализированного выше типа.

Понятно, что церкви озабочены иным, нежели свободой науки. Они представляют собой организации, дальнейшее существование которых зависит от способа удовлетворения определенных потребностей своих прихожан; к ним относится все еще древнейшая потребность в защищенности достоверности веры, дарующей назидание, утешение и помощь. Католическая церковь, исходя из некоторого преимущества своей авторитарной структуры, стремилась доселе оградить своих прихожан от подрывавших веру опасных влияний, однако в новейшее время и в отношении нее обнаружились смягчающие обстоятельства. Протестантские церкви, напротив, за неимением авторитарной профессуры столкнулись теперь с трудностями, последствия которых едва ли предсказуемы. Явно консервативные теологи, у которых и без того речь идет больше о вере, нежели о существенной критике, видимо, намного легче справляются с такими трудностями, чем их очарованные половинчатостью демифологизации коллеги, считающие себя менее догматичными, поскольку они готовы расширить границы критики. При этом различие между консерваторами и демифологизаторами в методологическом отношении состоит в основном лишь в том, что первые открыто признаются в своем апологетико-догматическом методе [57], в то время как последние свое понимание таких тенденций облекают в герменевтическую форму. У консерваторов речь идет скорее о сохранении идентичности христианской традиции, закрепленной в практике многих приходов, нежели о ее приспособлении к современности, тем более, что они не столь уж неправы, полагая, что в противном случае подрывается сущность веры в рамках этой традиции.

Кто взялся оправдать традицию Просвещения и критического мышления, может спокойно выжидать развитие этой контроверзы. Однако те или иные высказывания консервативных теологов, представляющих точку зрения здравого смысла, могут дать ему для понимания больше, нежели замаскированные под современных Шлейермахеров некоторые их противники [58]. Вызывает у него сомнение также способ,

56 Но не только в том случае, когда они облекают свой атеизм в религиозную форму.

57 Разумеется, — так следовало бы думать — для университетского преподавателя это было бы несколько неприятным признанием.

58 Так, например, когда Вальтер Кюннет заявляет, что существуют «центральные высказывания», которыми «сдерживается и подрывается послание»; с этим сходны высказывания о «сакральной реальности распятого и воскресшего Христа»; об этом см. беседу Харенберга с Кюннетом в: Harenberg Werner. Jesus und die Kirchen, a. a. O., S. 191 ff. «Модернистские теологи, — как он отмечает, — приближаются своими общими фразами к воскресению, в то время как в этом пункте оно конкретизируется», — общим является тезис о пустом гробе. Здесь речь идет у него о конкретной телесности, преодолеваемой модернистами посредством истолкования ее на свой лад. На вопрос: не думает ли он, «что большинство теологов еще имеют общее понятие Бога, следовательно, и общее понятие веры в Бога», — а. а. О., S. 202, — он вполне справедливо отвечает: «Это — трудный, даже неприятный вопрос… Я могу придерживаться лишь того, что они пишут. В таком случае я бы опасался дать утвердительный ответ на Ваш вопрос». Эту позицию сравнивают, к примеру, с тезисом Бультмана о том, что вера в воскресение Христа означает «отказ от постижения благовестия и дать основанный на вере ответ»; см. там же, с. 203 и далее и другие высказывания, которые непредвзятый читатель может понимать лишь как попытку отождествить их благодаря причудливому истолкованию на свой лад с верой, от которой по сути давно отказались.

применяемый иногда для понимания этих простых и совершенно рациональных, a limine* отвергаемых вопросов [59]. Из контекста ведущихся вокруг этих вопросов пустых разговоров можно понять, что представители консервативного направления считают необходимым объяснить разрушение церковных приходов вторжением в них современной теологии [60], «потому что со стороны современной теологии не дается никакое подлинное библейское разъяснение». Независимо от того, что понимается под «библейским разъяснением», все же можно было бы согласиться с тем, что на самом деле речь идет здесь скорее о казуистике [61].

* A limine (лат.) — с порога. — Прим. пер.

59 См. об этом, например, беседу Харенберга с Хансом Концельманом в указанной выше книге, с. 185 и далее, ответ которого на вопрос о Христе как сыне Божием или на вопрос: «воскрес ли Христос или нет», — представляет собой с семантической точки зрения странное высказывание! «Кто так спрашивает, — говорит Гонцельман, — в действительности вовсе не вопрошает, а уже заранее знает, что есть воскресение». Когда вопрошают, поднял ли восстание Спартак, в таком случае «знают», вероятно, уже «заранее», «что есть восстание», то есть знают, как применяется слово «восстание». «Совершенно бессмыслен вопрос, — продолжает он, — является ли воскресение историческим фактом, представляет ли оно собой пространственно-временное событие. С предметной точки зрения важно лишь то, что распятый не умерщвлен, что он существует в наличности… что он есть Господь Бог, что, следовательно, мир предопределен крестом, ибо воскресающий и есть распятый. Только как таковой он предстает перед нами». Я не знаю, с какой точки зрения, за исключением завуалированной, можно было бы предпочесть эти рассуждения тем, о которых говорит Кюннет. Поражает надменность, с которой отвергается вопрос. В конце концов, он мог бы быть продиктован простым интересом разгадать, что же следует сегодня понимать под христианином. Возможно, с «воскресением» связывают также в некоторой степени определенное, хотя и наивное представление, которое, вероятно, и по сей день еще присуще большинству христиан. В таком случае от эксперта отделываются тезисом о бессмысленности вопроса. Теолог подкупается здесь тоном «глубокого» убеждения, подобно представителю философского Венского кружка, правда, не зная, пожалуй, с какими трудностями он бы столкнулся, если бы пожелал быть последовательным до конца. Что в таком случае выказывает себя с предметной точки зрения важным, наверняка, не понятней, чем вопрос о воскресении. Что это неважно, может, собственно, утверждать только тот, кому совершенно безразлично, подходит ли какой-нибудь критерий истины в общепринятом смысле к библейским высказываниям. С семантической точки зрения ответ Гонцельмана по меньшей мере так же наивен, как и вопрос, от которого он сознательно отмахнулся. С каждым его положением связаны весьма неприятные вопросы, которыми можно здесь пренебречь лишь потому, что от них, как представляется, отталкивает небрежность, с которой они поставлены под влиянием герменевтического иррационализма.

60 Об этом см. беседу Харенберга с Герхардом Бергманом. Там же. С. 175 и далее.

61 Правда, консерваторы тоже не обходятся полностью без казуистики, ибо, очевидно, что для них также неприемлема больше наивная вера древнейших времен; см., например, высказывания Бергмана по проблеме вознесения Христова. Там же. С. 183.

Теологи из лагеря демифологизаторов, конечно, также задумываются над тем, как им доходчиво передать свои воззрения церковным приходам, чтобы не натолкнуться на непонимание. При этом по некоторым пунктам они преследуют догматическую цель под критической личиной. В таком случае оказывается, что критическая теология подчиняется авторитету Слова Божья и обсуждает как раз «тексты библейских авторов с экспертом» [62]. Из этого тезиса вполне очевидно, что Бастиан выступает против подмены критики деструкцией, решением или непочтительностью и отстаивает позицию, что критическое исследование, «как правило, разрушает устаревшие шаблоны нашего понимания», так как постановка такой цели отнюдь не предполагает, что в какой-то точке подвергнется сомнению содержание веры, признаваемое теологом существенным. Критика также и здесь, как это обычно бывает в теологии, пасует перед сутью — мнения расходятся лишь в существенном; этим и объясняется правомерность заботы о духовенстве и мирянах. Спор идет как раз о том, в каком месте должно бы выбросить за борт критический метод, а не о том, должно ли это делать. Когда выдвигается лозунг, что Библия нуждается в критическом читателе, то в большинстве случаев под этим подразумевается только герменевтическое отношение к ней [63]. Так, например, этой критике совершенно безразличны голые истины или голые факты в простом обыденном смысле слова, иначе выражаясь: речь идет в ней скорее о пропагандистской ценности соответствующих фрагментов из текстов, как, пожалуй, бы сказали, если бы речь шла о коммунистических, католических или фашистских текстах. Жива же вера в преследователей инакомыслящих и иных фанатиков. Полагали, что они тоже восторгались своими текстами, учением и теми социальными последствиями, которые вытекали из них.

62 См.: Bastion Hans-Dieter. Zwischen Bibelforschung und Bibelignoranz, Vorwort zu: Klein Gunter, Marxsen Willi, Kreck Walter. Bibeikritik und Gemeindefrommigkeit, Vortage auf dem 12. Deutschen evangelischen Kirchentag, Gutersloh, 1966, S. 7 f; а также: Kreck Walter // Там же. С. 48 и далее.

63 См.: Klein Gunter. Die Bibel braucht kritische Leser, a. a. O., S. 11 ff. Он приводит там пример критики библейского текста, из которого прежде всего делается кажущийся невероятным вывод. История, о которой идет речь, есть всецело произведение искусства. Тогда встает вопрос, может ли вера это терпеть. Читателя отсылают к позиции первых христиан, которые видели в живом развитии своих традиций не помеху вере, а, напротив, ее поддержку. В этом месте Клейн ставит теперь перед нами последний и «решающий» вопрос, который в силу живости текста обращен сегодня и к нам. Вот его формулировка: «Пробудил он в нас или нет интерес к Христологии?» В этом усматривается долгий путь от простой проблемы истины к постановке данного вопроса. Очевидно, речь идет о коперниканском перевороте: введение принципа удовольствия в теорию познания, как можно было бы сказать. Вся критика преследовала лишь одну цель: достичь «понимания», вызывающего восторг верой и вероучением.

Вопрос об истине, как он только внезапно возникает у представителей современной теологии, трактуется совершенно специфическим образом. Их читатели сталкиваются, например, с вопросом об истинности Евангелия [64], но затем пытаются обескуражить также и тех, кому вздумалось осуществить критическую проверку принимаемых во внимание высказываний, тем, что вводят с самого начала соответствующие мнимые предположения о невозможности проверки, умалчивая при этом, например, о существующих возможностях проверки [65]. Что необходимо как раз строго следовать верующим эпохи раннего христианства, это — с учетом наших сегодняшних знаний о психологии веры — вряд ли еще можно принимать всерьез за требование, предъявляемое в этой связи, главным образом, к теологам обходиться без всякого угрызения совести по-иному с верующими других традиций. Даваемая здесь религиозными экспертами рекомендация сродни требованию не быть особенно щепетильным в отношении проверки истины. Когда в связи с этим ссылаются на опасность, кроющуюся в абсолютизации и догматизации современной научной картины мира, — данная ссылка в большинстве случаев исходит от людей, ведущих себя по отношению к теологическим утверждениям значительно менее чопорно, — то это объясняется чудовищной недооценкой проблемной ситуации. Что все наше знание является гипотетичным, обычно признают открыто и сами современные теоретики познания и критики идеологии. Но это никоим образом не мешает использовать результаты научного исследования для критики суеверных и не защищаемых больше представлений, которые, кстати, в силу этого оказываются не менее проблематичными. В любом случае методология критической проверки восходит непосредственно к элиминации квазитеологической идеи достоверности и ее последствий. Впрочем, демифологизаторы сами пользуются данным методом, когда они подвергают критике представления, — в том числе и библейские представления, — которые они не желают больше сохранять. С другой стороны, если в таком случае входят с благоговением и кротостью в исследование библейского текста [66], — притязание, которое, безусловно, приятно звучит для уха верующих, но нацелено в этом плане на подкуп мышления, — то спрашивается, почему вообще стремятся к критическому объяснению. Ответ представляется нетрудным: потому что ищется компромисс между тем, что в целом ожидается от исследователей в современной науке, и тем, что считают возможным требовать верующие, которых, по существу, связывает, видимо, потребность в церкви и которые менее всего имеют дело со стремлением к истине и соответственно с критической установкой, дающей новые решения проблем.

64 См.: Marxsen Willi. Jesus hat viele Namen, a. a. O., S. 32 ff.

65 И все-таки для оценки достоверности высказываний Иисуса небезынтересно то обстоятельство, что он, видимо, не заблуждался в несущественных для его точки зрения вопросах, в вытекающем из исследования жизни Иисуса знании, которое, вероятно, следует рациональным образом критически использовать. Обращаться к такому и подобного рода опыту «риска» верой, как это делает Марксен, есть чистый иррационализм. См. также трактовку им проблемы истины в его книге: Das Neue Testament als Buch der Kirche, a. a. O., S. 133 ff.

66 Об этом и предыдущих пунктах см.: Kreck Walter. Die Gemeinde braucht die Kritik der Bibel, a.a. O., S. 48 ff.

Все вместе взятое приводит нас к выводу, что эти представители теологии готовы быть критическими и в то же время догматическими: критическими в делах, не столь важных для них, догматическими — в делах, кажущихся им наиболее важными; хотелось бы сказать: в данной ситуации — это вполне разумная точка зрения. Используемый ими метод весьма прост в своих основных чертах: проводится строгое разграничение между тем, что хотели бы сохранить, ибо кому-то кажется крайне важным — даже священным делом — так считать, и тем, чем готовы пожертвовать, поскольку это касается второстепенных вещей. Затем посредством надлежащей стратегии иммунизации защищают ядро от любой критики, — для чего к верным положениям также следует относиться с благоговением и кротостью, — а остальные представления подвергаются радикальной критике, в результате которой они элиминируются к ужасу людей, пользующихся той же самой стратегией, только иначе отграниченной. В вопросах морали и политики такие методы склонны связывать непременно с прогрессивным и либеральным направлением, так что обычно предпочитают оценивать данную теологию не по ее методам, а по тому, отстаивают ли ее приверженцы объективную точку зрения, например, на вопросы сексуальной морали, воспитания или восточной политики.

Теологические факультеты, несмотря на их внутренние разногласия со своей церковью — о чем свидетельствуют их труды — по действительно теологическим вопросам, — но, безусловно, не по вопросам истории церкви и т. д., — являются не чем иным, как институциональной резиденцией апологетического и догматического мышления в области научного исследования и учения [67]. Своим существованием в университетах они производят впечатление, что теология как таковая есть в принципе такая же наука, как и все остальные, хотя более или менее устойчивая связь ее представителей с церковью часто не позволяет им как раз последовательно применять метод критической проверки к считающимся очень важными вопросам. В этом плане они (теологические факультеты — И. Ш.) представляют собой отдельные очаги разработки, совершенствования и «научного» укрепления идеологий, а их методы и продукция могут радушно рекомендоваться в качестве предметов анализа тем, кто интересуется методологией и критикой идеологии, — два круга проблем, которые, как мы знаем, тесно связаны друг с другом, — тем самым им ясно, какими разнообразными способами можно догматизировать считающиеся важными концепции.

67 Конечно, упомянутые теологи практикуют только то, что также делают многие представители других наук относительно своего общего мировоззрения — то есть вне своей специальной области. Только они практикуют это как раз внутри той сферы, в которой они научно специализируются, и часто даже не боятся этого скрывать. Этим они существенно отличаются от других специалистов.


1937164826248194.html
1937207884996062.html
    PR.RU™